ОГЛАВЛЕНИЕ

*    Тимофеев К. А. Великий подвиг братьев-просветителей

*    Десять заповедей Ветхого Завета и Новый Завет

*    История возникновения русского алфавита

*    Размышления Н. И. Ильминского о достоинствах церковнославянского языка при переводах Библии

Тимофеева К. А.
Великий подвиг братьев-просветителей

Чтобы перевести книги Священного Писания и богослужебные тексты на словенский язык, надо было прежде всего создать такой язык. Эта труднейшая задача была выполнена с научной точки зрения безукоризненно — славянская азбука составлена; Кирилл смог уловить в звучании знакомого ему с детства славянского языка (а это был, вероятно, один из диалектов древнеболгарского) основные звуки и найти для каждого из них буквенные обозначения. И это было сделано с удивительной точностью. Каждому звуку соответствовала своя буква. Читая по-старославянски, мы произносим слова так, как они написаны. Мы не встретим такого расхождения между начертанием слов и их произношением, как, например, в английском или французском.

Большая трудность состояла и в переводе с такого развитого, богатого языка, как греческий, на малоприспособленный для выражения многих сложных понятий диалект древнеболгарского. В этом языке не было многих необходимых для перевода слов. И Кириллу с помощью Мефодия приходилось вводить в свои переводы греческие слова (например, такие как Евангелие, апостол, ангел, иерей, монах, епископ, игумен, литургия, евхаристия и целый ряд других). В иных случаях создавались новые слова по образцу греческих. Такие слова называются кальками. Их много в старославянском языке. Кальками является значительная часть сложных слов с первой частью благо- (благодеяние, благодарение, благоговение, благословение и многие другие). Положительное влияние оказали переводы с греческого и на синтаксическое устройство славянской речи — получили развитие некоторые обороты, содействовавшие усилению синтаксических возможностей славянского языка, например, дательный самостоятельный, употребление причастий в составе именного сказуемого и некоторые другие. <…>

Славянский книжный язык (старославянский) получил распространение в качестве общего для многих славянских народов языка. Им пользовались южные славяне (болгары, сербы, хорваты), западные славяне (чехи, словаки), восточные славяне. На Руси славянский (старославянский) язык становится известным, вероятно, с конца IX - начала Х веков. В то время различие между отдельными славянскими языками было не столь значительным, как в наши дни, и, например, западные славяне — чехи и словаки — вполне понимали и проповедь, и богослужение на старославянском, в основе своей южнославянском, языке. Но все-таки некоторые различия между славянскими языками были, поэтому славянский (старославянский) язык стал испытывать воздействие со стороны тех языков, с которыми он соприкасался у разных славянских народов. На Руси этот язык легко усваивается и становится языком определенных жанров древнерусской письменности (жития святых, поучения, отдельные части летописи). В известной мере он подвергается воздействию со стороны древнерусского и постепенно принимает ту форму, которая нам известна под именем церковнославянского языка.

Церковнославянский язык имеет на Руси свою особую историю, в нем вырабатываются свои нормы, в некоторых случаях не известные более раннему состоянию этого языка. Церковнославянский язык достигает своего современного облика примерно к XVII веку. В настоящее время это язык богослужения Русской Православной Церкви. Церковнославянский язык, взаимодействуя с древнерусским, оказал благотворное влияние на развитие русского литературного языка преимущественно в области его лексики, но отчасти и грамматики.

Тимофеев К. А. Великий подвиг братьев-просветителей /Тимофеев К. А. // Слава вам, братья, славян просветители: Сборник материалов к празднованию Дня славянской письменности и культуры. — Новосибирск: Православная гимназия во имя Преподобного Сергия Радонежского, 1996. С. 59-63.

Оглавление

Десять заповедей Ветхого Завета и Новый Завет

Когда Господь на Синае заключил завет с еврейским народом, евреи обещали исполнять Его волю. Для того чтобы они знали, что для этого нужно делать, Господь дал им десять заповедей, или правил.

Четыре первые заповеди учат, как мы должны вести себя по отношению к Богу.

I. Я, Господь — Бог твой. Пусть не будет у тебя других богов, кроме Меня.

II. Не делай себе идолов и никаких изображений: ни того, что наверху — на небе, ни того, что внизу — на земле, ни того, что в водах — под землей; не поклоняйся им и не служи им.

III. Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно.

IV. Помни день субботний, чтобы освящать его: шесть дней работай и делай в них всякие дела твои; а день седьмой — суббота — для Господа Бога твоего.

В этих заповедях Господь учит евреев (и нас тоже): любить Его, надеяться на Него, молиться Ему (I) и относиться к Нему с большим благоговением (III). Он запрещает нам служить и молиться ложным богам и надеяться на их помощь (II). Чтобы заботы о делах каждого дня не заняли целиком наше сердце и не заставили нас забыть Бога, Господь дал нам праздники (IV). По крайней мере, раз в неделю (для нас теперь этот седьмой день воскресенье), мы должны освободиться от наших обычных дел, чтобы больше думать о Боге и молиться.

Остальные шесть заповедей учат нас любить людей и не обижать их.

V. Почитай отца своего и мать свою, чтобы тебе было хорошо и чтобы ты долго жил на земле.

VI. Не убивай.

VII. Не прелюбодействуй.

VIII. Не кради.

IX. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.

X. Не желай себе жены ближнего твоего, не желай себе дома ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ни всего того, что принадлежит ближнему твоему.

Господь учит нас почитать родителей (V) и всех своих близких и никому не делать зла. Не вредить ни их жизни, ни их здоровью (VI). Избегать нечистых мыслей и желаний (VII). Не брать чужого, ни силой, ни хитростью (VIII), и не говорить ни про кого лжи (IX). Даже завидовать Господь запрещает (X), потому что зависть ведет к злобе на людей, и отсюда могут вырастать всякие ссоры и обиды.

Заповеди на Синае были даны Господом на 50-й день после выхода евреев из Египта. В память этого евреи стали праздновать 50-й день после Пасхи и звали этот праздник — Пятидесятница.

Заповеди (и многие к ним дополнения и толкования) назывались у евреев законом. Благочестивые евреи изо всех сил старались исполнять этот закон и очень почитали его.

Новый Завет, который дал людям Иисус Христос, был как бы продолжением и дополнением Ветхого Завета. Прежде требовалось не делать людям зла (не убивать, не красть, не говорить про них неправды). В Новом Завете отражены 9 заповедей Блаженства, согласно которым требуется: не сердиться на людей, прощать им обиды, делиться с ними всем, даже самым для нас нужным. Нужно любить не только друзей, но и врагов.

Закон Божий. Первая книга о православной вере. — М.: Советский писатель, 1990. — 274 с.

Оглавление

История возникновения русского алфавита

Азбука — название славянского алфавита, образовалось из названий двух первых букв древнеславянских азбук — «азъ» и «боукы» (в современном русском языке в этом значении более употребительно слово алфавит). В древней славянской письменности известны две азбуки — глаголица и кириллица. Современная русская азбука по своему составу и основным начертаниям букв восходит к древней кириллице. Ее буквенные знаки, начиная с XI в., постепенно изменялись по форме и составу. Близкая к современной азбука была введена реформами Петра I (1708-1710) и Академией наук (1735, 1738 и 1758), результатом чего явилось упрощение начертаний букв и исключение из состава азбуки некоторых устаревших знаков. Так, были исключены буквы  («омега»), t («ук»), ,  (йотированные ае),  («кси»),  («пси»), диграфы  («от»),  («у»), знаки ударения и придыхания (силы), знаки сокращения (титлы) и др. Были введены новые буквы: я (вместо  и ), эй. Позднее Н. М. Карамзин ввел букву ё (1797). Эти изменения послужили преобразованию старой церковнославянской печати для светских изданий (отсюда впоследствии название печатного шрифта — «гражданский»). Некоторые исключенные буквы в дальнейшем снова восстанавливались и исключались, часть лишних букв продолжала употребляться в русском письме и печати вплоть до 1917, когда декретом Народного комиссариата просвещения от 23 декабря 1917 г., подтвержденным декретом Совета народных комиссаров от 10 октября 1918 г., были исключены из состава алфавита буквы  («ять», «фита», «и десятеричное»).

Русский язык. Энциклопедия / Гл. ред. Ю. Н. Караулов. — 2-е изд., перераб. и  доп. — М.: Большая Российская энциклопедия; Дрофа, 1998. — С. 16.

Оглавление

Размышления Н. И. Ильминского о достоинствах церковнославянского языка при переводах Библии

Основным орудием миссионерства для Ильминского был язык. Как он обращался с этим орудием? <…>

Свои взгляды на любые церковные переводы Ильминский излагает в своей книжке «Размышление о сравнительном достоинстве, в отношении языка, разновременных редакций церковнославянского перевода Псалтири и Евангелия». Основной тезис его следующий.

Исторически существуют три последовательные ступени изменения церковнославянского языка.

1. Древнейшая ступень, сохранившаяся по памятникам XI-XIII веков (из которых наиболее важным считает Остромирово Евангелие). Она «отличается грамматической последовательностью славянского языка, достаточной свободой и самостоятельностью в отношении греческих слов и оборотов. Перевод, очевидно, стремился передать смысл греческого подлинника не по букве, но по духу верно, но в то же время не рабски и буквально, а соблюдая формы и законы славянской речи».

2. Средняя ступень церковнославянского языка исторически совпадает с Московским периодом. Переводчик в эту эпоху «старается истребить все отступления древнего перевода от буквального и формального склада греческого текста. Это — переводчики от преподобного Максима до времени Патриарха Никона.

3. Новейшая ступень формируется в отрезке времени от Петра I до Елизаветы Петровны, когда в 1751 году была издана полная Библия. Период характеризуется стремлением «направить формы и обороты языка к русской речи».

Вывод (промежуточный): только древняя ступень церковнославянского перевода Псалтири и Евангелия отличается чистотой и самостоятельностью славянского языка «без ущерба смыслу и сущности дела». Средняя ступень может быть названа отречением, а поздняя — обрусением. Наше современное напрестольное Евангелие и Псалтирь находятся между древнейшей и новейшей редакциями, но ближе к новейшей (русифицированной).

Древнейший перевод, принадлежащий святым братьям Кириллу и Мефодию, является нам в наибольшей мере в Остромировом Евангелии (XI век). Святых братьев, по убеждению Ильминского, отличало то, что они «понимали самые сложные и трудные места священных творений во всей глубине и тонкости, непосредственно, живо и ясно представляли себе изложенные по-гречески мысли и события... Отсюда естественно должна была происходить свобода и самостоятельность в переводе с греческого языка на славянский».

Ильминский приводит ряд мест из древнейших переводов, в которых переводчики позволили себе отступить от буквального перевода, например из псалма 2, 9, где по древнейшим текстам читается «упасеши я палицею железною, яко сосуды скудельничи сокрушиши я».

По-гречески «rabdoz» — жезл, а не палица, но переводчик заменил его словом палица, больше подходящим в данном контексте, по его мнению.

«Подобных отступлений, — замечает Ильминский, — в древнеславянском переводе Псалтири и Евангелия — весьма много».

Затем Ильминский задает вопрос: если говорить о реформе языка, то в каком она должна иди направлении? Библейский текст, отвечает он, должен подвергнуться не поновлению, а восстановлению древнеславянской его ступени.

Ильминский утверждает: «Пока народ твердой мыслью и усердным сердцем держит свою веру, дотоле любит свои религиозные книги сохранять в их первоначальном виде и благоговейно хранить эту древность, как святыню».

Доказательство этому он берет непосредственно из самой жизни. «Индусы держат свои Веды на древнем санскрите; евреи читают Библию на древнем еврейском; магометане читают Коран и молитвы на арабском; копты служат на коптском (хотя и не вполне его понимают); несториане и марониты — на сирийском, греки, которых нынешний язык отошел от древнего языка Библии и Св. Отцов, хранят священные и богослужебные книги в том самом виде, как унаследовали их от первых времен, не думают и никогда не решатся наложить руку на их древний текст, чтобы приблизить его к своему новому языку. Итальянцы, которых язык есть не более как видоизменение латинского, тоже не делали попытку приноровить Вульгату к своему нынешнему языку итальянскому».

Все эти народы отличаются «религиозной твердостью и национальной неотступностью». «Нужно», заключает Ильминский, «чтобы народ оставил свою прежнюю веру и вместо нее принял другую, тогда вместе с верой оставляются и прежние, древние религиозные книги». Ильминский здесь не говорит, что изменение священного языка есть вероотступничество (что было бы похоже на старообрядчество), но он хочет показать, что самый факт попытки изменить уже существующий и освященный церковным употреблением язык проявляет некий скрытый процесс. Этот процесс есть «оставление своей прежней веры». <…>

Перевод святых Кирилла и Мефодия, по представлению Ильминского, был близок к живому языку славян. Но с тех пор, как на этом языке началось богослужение, всякое его изменение, в сторону ли большей буквальности передачи греческого текста или большей его русификации есть не развитие, а деградация. С этого момента наступает необходимое двуязычие: один язык не меняется более (язык богослужения), а другой продолжает развиваться в живой народной речи. Русификация видится Ильминскому делом более вредным, чем «огречение». Он пишет: «Русский язык так далеко отошел от древнеславянского типа, что из соединения с ним ничего не может выйти органичного и стройного. Если нужно пояснить содержание священных книг, пособием может быть язык чисто русский, как у католиков есть Евангелие на своем родном языке, а богослужение совершается непременно на языке латинском». И далее: «Но мы вовсе не в таком же находимся отношении к древнеславянскому языку, в каком бы даже французы к языку латинскому. Всякий русский человек, если постоянно ходит в церковь и внимательно слушает, что по-славянски читают и поют во время богослужения, свободно поймет и Остромирово Евангелие и Болонскую Псалтирь».

Ильминский выступает за реформу церковного языка, но в сторону первой, древнейшей ступени. Тем более что, как он утверждает, Остромиров текст — так же понятен, но еще стройнее, чем нынешний. Для иллюстрации он берет отрывок из Мф. 4: 18-22 (призвание первых апостолов). В Остромировом Евангелии он звучит так: «Ходя же при море Галилейстемъ, узре два брата, Симона нарицаемого Петра, и Андрея брата ему, вметающа мрежя въ море, беста бо ловьца. И рече има: идета по мне, и сотворю вы ловьца человекомъ».

Ильминский замечает: «Беста бо ловьца, а у нас поставлено рыбаря, но первое слово соответствует дальнейшему выражению: и сотворю вы ловьца человекомъ, и напоминает тропарь сошествию Святаго Духа: Иже премудры ловцы явлей, и теми уловлей вселенную. В греческом во всех этих местах стоит слово «alieiuz»; в новейших обеих редакциях Евангелия это соответствие нарушено: беста бо рыбаря, сотворю вы ловьца  нескладно».

Итак, реформа текста Св. Писания, по Ильминскому, желательна и может идти только по пути возврата к древнейшим переводам. Способ сохранения церковнославянского языка Николай Иванович видит один: постоянное его употребление, «религиозное и молитвенное».

Кроме того, русификация скрывает в себе культурный разрыв с прочими славянскими народами. Ради единения с ними, «следует возвратиться под сень славянских Апостолов».

Пашков Д. В. Николай Иванович Ильминский, миссионер и переводчик // Научно-богословские труды по проблемам православной миссии. Том 1. — Белгород: Миссионерский отдел Московского Патриархата, 1999. C. 223-227.

Оглавление